Synopsis

Utilisé à volonté pendant un demi-siècle, le terme « chestideciatniki » [« Les enfants des années soixante »] n’était pourtant, selon les propres mots de son inventeur Stanislav Rassadine, qu’un pseudonyme de cette période désignée de multiples façons : libéralisation, dégel, époque d’espoir. Et les héros de cette époque peuplent romans, poèmes et réflexions philosophiques, avec leurs traits contradictoires mêlant enthousiasme et jugement, condescendance, voire mépris. Le film jette un regard sentimental sur une génération qui n’est pas perdue.

Commentaires

Оттепель 2012-го. В Белых Столбах на XVI Фестивале архивного кино Госфильмофонда России состоялся первый показ нового документального фильма о поколении "шестидесятников" "Счастливчики 60-х", Irina KORNEEVA, Российская газета, 2012

Sélections dans les festivals ou événements :

- Poètes russes contemporains et cinéma russe ou soviétique, (kinoglaz.fr), 2026

- Semaine de cinéma russe à Berlin, Berlin (Allemagne), 2015

- Semaine du nouveau cinéma russe à Paris : Regards de Russie, Paris (France), 2015

- Festival du cinéma russe à Honfleur, Honfleur (France), 2014

- Festival ''Cinéma et littérature'', Gatchina (Russie), 2013

- Festival du cinéma russe à Honfleur, Honfleur (France), 2012

- Festival international du film sur les droits de l'homme "Stalker", Moscou (Russie), 2012

- Festival de cinéma russe ''Une fenêtre sur l'Europe'', Vyborg (Russie), 2012

Images, vidéos, textes

Click on "Regarder sur YouTube"

Minutage sur la vidéo d'extraits de poèmes ou de chansons
Таймкоды на видео отрывков стихов или песен
Timecodes on the video of excerpts from poems or songs

0:4:31

Отрывок из стихотворения «Наследники Сталина» Евгения Евтушенко
Extrait du poème "Les héritiers de Staline" par Evgueni Evtouchenko
Excerpt from the poem ‘Stalin’s Heirs’ by Yevgeny Yevtushenko

Смотрите внизу страницы видео, полный текст и переводы
Voir en bas de page vidéo, texte entier et traductions
See the video, full text and translations at the bottom of the page

Велела не быть успокоенным Родина мне.
Пусть мне говорят: «Успокойся…» — спокойным я быть не сумею.
Покуда наследники Сталина живы ещё на земле,
мне будет казаться, что Сталин — ещё в мавзолее.


0:17:54

Отрывок из песни Булата Окуджавы «Сентиментальный марш» / Extrait de la chanson " Marche sentimentale" de Boulat Okoudjava / Excerpt from the song "Sentimental March" by Bulat Okudzhava

Смотрите внизу страницы видео, полный текст и переводы
Voir en bas de page vidéo, texte entier et traductions
See the video, full text and translations at the bottom of the page

Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,
какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной,
я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской,
и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.


0:18:38

Евгений Евтушенко читает стихотворение «Простая песня о Булате»
Evgueni Evtouchenko lit son poème "La simple chanson de Boulat"
Evgeniy Yevtushenko reads his poem "The Simple Song of Bulat"

Простая песенка Булата

Простая песенка Булата
всегда со мной.
Она ни в чём не виновата
перед страной.

Поставлю старенькую запись
и ощущу
к надеждам юношеским зависть
и загрущу.

Где в пыльных шлемах комиссары?
Нет ничего,
и что-то в нас под корень самый
подсечено.

Всё изменилось — жизнь и люди,
любимой взгляд,
и лишь оскомина иллюзий
во рту, как яд.

Нас эта песенка будила,
открыв глаза.
Она по проволке ходила
и даже — за.

Толкает вспять.
Не запевалы — подпевалы
нужны опять.

Но ты, мой сын, в пыли архивов
иной Руси
найди тот голос, чуть охриплый,
и воскреси.

Он зазвучит из дальней дали
сквозь все пласты,
и ты пойми, как мы страдали,
и нас прости.


La simple chanson de Boulat

La simple chanson de Boulat
est toujours avec moi.
Elle n'a jamais eu
à se reprocher quoi que ce soit devant son pays.

Je remets un vieil enregistrement,
et je sens monter en moi
une nostalgie jalouse
de nos espérances de jeunesse.

Où sont donc les commissaires
aux casques couverts de poussière ?
Il n'en reste plus rien,
et quelque chose, tout au fond de nous-mêmes,
a été tranché à la racine.

Tout a changé : la vie, les hommes,
le regard de celle qu'on aime,
et seule demeure l'amertume des illusions,
dans la bouche comme un poison.

Cette chanson nous réveillait,
nous ouvrait les yeux.
Elle marchait sur le fil,
et même au-delà.

On nous pousse à revenir en arrière.
Ce ne sont plus des meneurs de chant,
mais des chœurs dociles
qu'il faut de nouveau.

Mais toi, mon fils,
dans la poussière des archives
d'une autre Russie,

retrouve cette voix,
légèrement voilée,
et fais-la revivre.

Qu'elle résonne de nouveau
depuis les profondeurs du temps,
à travers toutes les couches de l'histoire.

Alors comprends combien nous avons souffert,
et pardonne-nous.


Bulat's Simple Song

Bulat's simple song
is always with me.
It bears no guilt
before its country.

I put on an old recording,
and I feel
a wistful envy
for the hopes of my youth.

Where are the commissioners
in their dusty helmets?
Nothing remains,
and something deep within us,
at the very root,
has been cut away.

Everything has changed—life, people,
the look in the eyes of the one we love—
and only the bitterness of shattered illusions
lingers in the mouth like poison.

That little song awakened us,
opened our eyes.
It walked a tightrope,
and even beyond it.

Now we are being pushed backward.
Once again,
what is wanted is not those who lead the singing,
but those who merely sing along.

But you, my son,
among the dust of the archives
of another Russia,

find that voice,
slightly hoarse,
and bring it back to life.

Let it sound again
from the far distance,
through all the layers of time.

Then understand how deeply we suffered,
and forgive us.


0:20:57

Отрывки из стихотворения Евгения Евтушенко «Бабий Яр»
Extraits du poème "Baby Yar" d'Evgueni Evtouchenko
Excerpts from the poem "Baby Yar" by Yevgeny Yevtushenko

Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.
Мне кажется сейчас —
я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне

--------------------------------

Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
я чувствую,
как медленно седею.

Полное стихотворение: Бабий Яр

Poème complet : Poème Baby Yar Traduction de Jean Radvanyi


Complete poem:Poem Baby Yar translation by Ben Okopnik


0:35:46

Стихотворение Евгения Евтушенко"Танки идут по Праге"
Poème d'Evgueni Evtouchenko "Les chars avancent sur Prague"
Poem by Evgeniy Yevtushenko "Tanks Are Rolling into Prague"

Танки идут по Праге

Танки идут по Праге
в закатной крови рассвета.
Танки идут по правде,
которая не газета.

Танки идут по соблазнам
жить не во власти штампов.
Танки идут по солдатам,
сидящим внутри этих танков.

Боже мой, как это гнусно!
Боже — какое паденье!
Танки по Яну Гусу.
Пушкину и Петефи.

Страх — это хамства основа.
Охотнорядские хари,
вы — это помесь Ноздрева
и человека в футляре.

Совесть и честь вы попрали.
Чудищем едет брюхастым
в танках-футлярах по Праге
страх, бронированный хамством.

Что разбираться в мотивах
моторизованной плетки?
Чуешь, наивный Манилов,
хватку Ноздрева на глотке?

Танки идут по склепам,
по тем, что еще не родились.
Четки чиновничьих скрепок
в гусеницы превратились.

Разве я враг России?
Разве я не счастливым
в танки другие, родные,
тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,
если, как будто рубанки,
танки идут по надежде,
что это — родные танки?

Прежде чем я подохну,
как — мне не важно — прозван,
я обращаюсь к потомку
только с единственной просьбой.

Пусть надо мной — без рыданий
просто напишут, по правде:
«Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге».

23/08/1968


Les chars avancent sur Prague

Les chars avancent sur Prague
dans le sang du couchant qui fait l'aube.
Les chars avancent sur la vérité,
celle qui n'est pas un journal.

Les chars avancent contre la tentation
de vivre sans le pouvoir des clichés.
Les chars avancent contre les soldats
assis à l'intérieur de ces chars.

Mon Dieu, quelle ignominie !
Mon Dieu, quelle déchéance !
Les chars roulent sur Jan Hus,
sur Pouchkine et sur Petőfi.

La peur est le fondement
de la grossièreté des tyrans.
Faces de la place Okhotny,
vous n'êtes qu'un mélange de Nozdriov
et de l'Homme à l'étui.

Vous avez piétiné
la conscience et l'honneur.
Dans ces chars-étuis
circule dans Prague,
monstre ventru,
la peur cuirassée de vulgarité.

À quoi bon chercher les mobiles
de ce fouet motorisé ?
Le sens-tu, naïf Manilov,
l'étreinte de Nozdriov sur ta gorge ?

Les chars avancent sur les tombeaux,
sur ceux mêmes qui ne sont pas encore nés.
Les trombones des dossiers bureaucratiques
se sont changés en chenilles de chars.

Suis-je donc l'ennemi de la Russie ?
N'étais-je pas, heureux,
venu frotter mon petit nez d'enfant
contre d'autres chars, les nôtres ?

Comment pourrais-je vivre désormais
comme autrefois,
si les chars, pareils à des rabots,
passent sur l'espérance
que ces chars étaient les nôtres ?

Avant de mourir,
peu importe sous quel nom l'on me maudira,
je ne m'adresse à la postérité
que pour une seule prière.

Qu'au-dessus de ma tombe,
sans lamentations,
on écrive simplement, selon la vérité :

« Écrivain russe
. Écrasé
par les chars russes
à Prague. »


Tanks Are Rolling into Prague

Tanks are rolling into Prague
through the sunset's blood-red dawn.
Tanks are rolling over the truth,
the truth that is no newspaper.

Tanks are rolling against the temptation
to live beyond the rule of clichés.
Tanks are rolling over the soldiers
sitting inside those very tanks.

My God, what infamy!
My God, what a fall!
The tanks roll over Jan Hus,
over Pushkin and Petőfi.

Fear is the very foundation
of boorish tyranny.
You faces from Okhotny Ryad,
you are a cross
between Nozdryov
and the Man in a Case.

You have trampled
conscience and honour.
Through Prague, in these tank-cases,
there rumbles,
like a bloated monster,
fear armoured with brutality.

Why bother searching
for the motives
of this motorized whip?
Can you feel it, naïve Manilov,
Nozdryov's grip upon your throat?

The tanks are rolling over tombs,
over those who have not yet been born.
The paper clips
of bureaucratic files
have turned into tank tracks.

Am I an enemy of Russia?
Was I not once a happy child,
pressing my snub little nose
against other tanks—
our own beloved tanks?

How can I go on living
as I lived before,
if tanks, like giant planes,
roll over the hope
that those were our own tanks?

Before I die,
whatever names they may call me,
I have only one request
to make of those who come after me.

Let them write above my grave,
without tears,
simply and truthfully:

“Russian writer.
Crushed
by Russian tanks
in Prague.”


0:49:13

Отрывок из стихотворения Булата Окуджавы / Extrait du poème de Boulat Okoudjava / Excerpt from the poem by Boulat Okoudjava: «На Сретенке ночной надежды голос слышен…»

Когда пройдет нужда за жизнь свою бояться,
тогда мои друзья с прогулки возвратятся,
и расцветет Москва от погребов до крыш…
Тогда опустеет Париж.


0:54:05

Отрывок из стихотворения Булата Окуджавы / Extrait du poème de Boulat Okoudjava / Excerpt from the poem by Boulat Okoudjava: "Пиратская лирическая"

Что ж, если в Портленд нет возврата
Пускай несёт нас чёрный парус
Пусть будет сладок ром ямайский
Всё остальное ерунда
Когда воротимся мы в Портленд
Ей-богу, я во всем покаюсь
Да только в Портленд воротиться
Нам не придётся никогда
Когда воротимся мы в Портленд
Ей-богу, я во всем покаюсь
Да только в Портленд вороиться
Нам не придётся никогда


0:57:18

Отрывок / Extrait / Excerpt Белла Ахмадулина Дом Ларинька Ларими: литературный дневник

Я вам клянусь: я здесь бывала!
где я была, где жил художник,
где ныне я, где он живет.

Его диковинные вещи
воспитаны, как существа.
Глаголет их немое вече
о чистой тайне волшебства.

Тот, кто собрал их воедино,
был не корыстен, не богат.
Возвышенная вещь родима
душе, как верный пес иль брат.

Со свалки времени былого
возвращены и спасены,
они печально и беззлобно
глядят на спешку новизны.

О, для раската громового
так широко открыт раструба
Четыре вещих граммофона
во тьме причудливо растут,

Я им родня, я погибаю
от нежности, когда вхожу,.
я так же шею выгибаю
и так же голову держу.

Я, как они, витиевата,
и горла обнажен проем.
Звук незапамятного вальса
сохранен в голосе моем.

Не их ли зов меня окликнул,
и не они ль меня влекли
очнуться в грозном и великом
недоумении любви?


1:07:37

Белла Ахмадулина/

Был вход возбранён. Я не знала о том и вошла. Я дверью ошиблась. Я шла не сюда, не за этим. Хоть эта ошибка была велика и важна, никчемности лишней за дверью никто не заметил. Для бездны не внове, что вхожи в неё пустяки: без них был бы мелок её умозрительный омут. Но бездн охранитель мне вход возбраняет в стихи: снедают меня и никак написаться не могут.


1:09:03

Песня Булата Окуджавы / Chanson de Boulat Okoudjava / Song by Boulat Okoudjava

Неистов и упрям

Неистов и упрям,
гори, огонь, гори.
На смену декабрям
приходят январи.
Нам всё дано сполна —
и радости, и смех,
одна на всех луна,
весна одна на всех.

Прожить лета б дотла,
а там пускай ведут
за все твои дела
на самый страшный суд.

Пусть оправданья нет,
и даже век спустя...
Семь бед — один ответ,
один ответ — пустяк.

Неистов и упрям,
гори, огонь, гори.
На смену декабрям
приходят январи.

1946


1:24:43

Римма Казакова: "И были наши помысли чисты"

Нам наше дело
было не в бремя.
В ближнем бою меж
светом и тенью
вы отмываете грязные деньги…
Мы отмывали
грязное время.


Traduction française de Françoise Navailh

Rimma Kazakova : "Et purs étaient nos desseins"

Notre cause
N’était pas un fardeau
Dans le champ clos
Entre ombre et lumière
Vous blanchissez l’argent sale »

1:25:00

Песня Булата Окуджавы: "Совесть. Благородство и Достоинство" -

вот оно, святое наше воинство
Протяни ...
Протяни ему свою ладонь.

За него ...
За него ...
За него не страшно и в огонь.

За него ...
За него ...
За него не страшно и в огонь.

Лик его высок и удивителен.
Посвяти ему свой краткий век.
Может быть...
Может, и не станешь победителем.

Но зато...
Но зато...
Но зато умрешь как человек.
Но зато...
Но зато...
Но зато умрешь как человек.


Traduction française de Françoise Navailh

Chanson de Boulat Okoudjava : "Conscience, noblesse et dignité,
Voilà notre cohorte sacrée.

Tends-lui la main
Tends-lui si tu veux,

Pour lui
On pourrait
Se jeter dans le feu,

Pour lui
On pourrait
Se jeter dans le feu.

Sa haute face étonne,
Dédie-lui ton siècle court.
Peut-être tu ne seras vainqueur du jour

Mais par contre
Par contre,
Tu mourras en homme.


1:26:09

Cтихотворение Евгения Евтушенко"Шестидесятники"
Poème d'Evgueni Evtouchenko "Ces veinards des années 60"
Poem by Evgeniy Yevtushenko "Schastlivchiki 60-kh"

Кто были мы,
  шестидесятники?
На гребне вала пенного
в двадцатом веке
  как десантники
из двадцать первого.
И мы
  без лестниц,
  и без робости
на штурм отчаянно полезли,
вернув
  отобранный при обыске
хрустальный башмачок
  поэзии.

Давая звонкие пощёчины,
чтобы не дрыхнул,
  современнику,
мы пробурили,
  зарешеченное
окно
  В Европу
  и в Америку.
Мы для кого-то были "модными",
кого-то славой мы обидели,
но вас
  мы сделали свободными,
сегодшяшние оскорбители.

Пугали наши вкусы,
  склонности
и то, что сишком забываемся,
а мы не умерли от скромности
и умирать не собираемся.
Пускай шипят, что мы бездарные,
продажные и лицемерные,
но всё равно мы -
  легендарные,
оплёванные,
  но бессмертные!

24 июля 1993

Traduction française de Françoise Navailh

Veinards des années soixante
Qui étions-nous en somme ?

Portés par la vague écumante
Du vingtième siècle
Comme un commando
Venu du vingt-et-unième

Sans échelle ni prière
Nous avons mené l’assaut
Et repris la pantoufle de verre
De la poésie confisquée si tôt
Pour empêcher de pioncer :
Nos sonores gifles publiques…

Une fenêtre avons forcée
Vers l’Europe et l’Amérique !
A certains nous plaisions
D’autres avons vexés,

Mais la liberté nous apportions
A vous, nos détracteurs.

Nos goûts faisaient peur.
Discrets ? Vous voulez rire
Ne sommes morts de modestie.
Et pas question de mourir !
Nous serions vendus
Fourbes et sans talent…

On peut nous cracher dessus
Notre légende durera mille ans !


**************************************

Евгений Евтушенко : Наследники Сталина. Читает Марк розовский
Evgueni Evtouchenko : Les héritiers de Staline. Lu par Mark Rozovski
Yevgeny Yevtushenko: Stalin's Heirs. Read by Mark Rozovskiy


Наследники Сталина

Безмолвствовал мрамор. Безмолвно мерцало стекло.
Безмолвно стоял караул, на ветру бронзовея.
А гроб чуть дымился. Дыханье из гроба текло,
когда выносили его из дверей мавзолея.

Гроб медленно плыл, задевая краями штыки.
Он тоже безмолвным был — тоже! — но грозно безмолвным.
Угрюмо сжимая набальзамированные кулаки,
в нём к щели глазами приник человек, притворившийся мёртвым.

Хотел он запомнить всех тех, кто его выносил, —
рязанских и курских молоденьких новобранцев,
чтоб как-нибудь после набраться для вылазки сил,
и встать из земли, и до них, неразумных, добраться.

Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул.
И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:
удвоить, утроить у этой стены караул,
чтоб Сталин не встал и со Сталиным — прошлое.

Мы сеяли честно. Мы честно варили металл,
и честно шагали мы, строясь в солдатские цепи.
А он нас боялся. Он, веря в великую цель, не считал,
что средства должны быть достойны величия цели.
Он был дальновиден. В законах борьбы умудрён,
наследников многих на шаре земном он оставил.
Мне чудится будто поставлен в гробу телефон.
Кому-то опять сообщает свои указания Сталин.

Куда ещё тянется провод из гроба того?
Нет, Сталин не умер. Считает он смерть поправимостью.
Мы вынесли из мавзолея его.
Но как из наследников Сталина — Сталина вынести?

Иные наследники розы в отставке стригут,
но втайне считают, что временна эта отставка.
Иные и Сталина даже ругают с трибун,
а сами ночами тоскуют о времени старом.

Наследников Сталина, видно, сегодня не зря
хватают инфаркты. Им, бывшим когда-то опорами,
не нравится время, в котором пусты лагеря,
а залы, где слушают люди стихи, переполнены.

Велела не быть успокоенным Родина мне.
Пусть мне говорят: «Успокойся…» — спокойным я быть не сумею.
Покуда наследники Сталина живы ещё на земле,
мне будет казаться, что Сталин — ещё в мавзолее.

1961 г.


Les héritiers de Staline

Le marbre se taisait. Le verre brillait en silence.
La garde demeurait immobile, se bronzant au vent.
Mais le cercueil fumait encore. Son souffle s'en échappait
lorsqu'on le faisait sortir des portes du mausolée.

Le cercueil avançait lentement, frôlant les baïonnettes.
Lui aussi gardait le silence — lui aussi ! — mais un silence menaçant.
Les poings embaumés crispés avec obstination,
un homme qui faisait semblant d'être mort collait ses yeux à la fente.

Il voulait retenir le visage de tous ceux qui le portaient,
ces jeunes conscrits de Riazan et de Koursk,
afin de reprendre un jour assez de forces pour une nouvelle sortie,
ressurgir de la terre et atteindre ces pauvres inconscients.

Il préparait quelque chose. Il ne faisait que sommeiller un instant.
C'est pourquoi je m'adresse à notre gouvernement avec cette demande :
qu'on double, qu'on triple la garde au pied de ce mur,
afin que Staline ne se relève pas, et qu'avec lui ne ressuscite le passé.

Nous avons semé avec honnêteté. Nous avons honnêtement fondu l'acier,
et honnêtement marché dans les rangs des soldats.
Mais lui nous craignait. Convaincu de servir un grand idéal,
il ne croyait pas que les moyens dussent être dignes de la grandeur du but.

Il voyait loin. Rompu aux lois de la lutte,
il a laissé sur toute la Terre bien des héritiers.
Il me semble parfois qu'un téléphone est installé dans son cercueil.
Staline transmet encore ses ordres à quelqu'un.

Où donc se prolonge encore le fil de ce téléphone ?
Non, Staline n'est pas mort. Il considère la mort comme réversible.
Nous avons sorti son corps du mausolée.
Mais comment arracher Staline des héritiers de Staline ?

Certains de ces héritiers taillent désormais les rosiers de leur retraite,
mais, au fond d'eux-mêmes, ils pensent que cette retraite est provisoire.
D'autres vont jusqu'à dénoncer Staline du haut des tribunes,
tout en regrettant, la nuit venue, les temps anciens.

Ce n'est sans doute pas sans raison qu'aujourd'hui encore
les héritiers de Staline sont frappés d'infarctus.
Eux qui furent jadis les piliers du régime
n'aiment pas une époque où les camps sont vides
et où les salles où l'on écoute des poèmes débordent de monde.

Ma patrie m'a ordonné de ne jamais m'endormir dans le repos.
On aura beau me dire : « Calme-toi... », je ne saurai être tranquille.
Tant que les héritiers de Staline vivront encore sur cette terre,
il me semblera que Staline est toujours dans le mausolée.

1961


Stalin's Heirs

The marble was silent. The glass shimmered in silence.
The guard stood motionless, bronzed by the wind.
Yet the coffin was still smoking. Its breath was still escaping
as they carried it out through the doors of the Mausoleum.

The coffin drifted slowly, brushing against the bayonets.
It too was silent—yes, silent!—but with a threatening silence.
His embalmed fists clenched grimly,
the man pretending to be dead pressed his eyes against a crack.

He wanted to remember everyone who was carrying him,
those young conscripts from Ryazan and Kursk,
so that one day he might gather strength for another sortie,
rise from the earth and reach those unsuspecting boys.

He was plotting something. He had merely lain down for a brief rest.
So I appeal to our government with this request:
double, triple the guard beside that wall,
so that Stalin may never rise again, nor the past rise with him.

We sowed honestly. We honestly smelted steel,
and honestly marched in soldiers' ranks.
But he feared us. Believing in a great cause,
he did not think that the means should be worthy of the greatness of the end.

He was farsighted. Skilled in the laws of struggle,
he left behind many heirs across the world.
Sometimes it seems to me that a telephone has been installed in his coffin.
Once again Stalin is giving orders to someone.

Where does the wire from that coffin still lead?
No, Stalin did not die. He believes death can be undone.
We carried him out of the Mausoleum.
But how are we to drive Stalin out of Stalin's heirs?

Some of those heirs now spend their retirement pruning roses,
yet secretly believe that retirement is only temporary.
Others even denounce Stalin from the podium,
while at night they long for the old days.

It is surely no accident that Stalin's heirs today
are struck by heart attacks.
Those who were once the pillars of the system
cannot bear an age in which the camps stand empty
while the halls where people gather to hear poetry are overflowing.

My homeland has commanded me never to become complacent.
People may tell me, "Calm yourself..."—I never shall.
As long as Stalin's heirs remain alive upon this earth,
it will seem to me that Stalin is still in the Mausoleum.

1961


Булат Окуджава: Сентиментальный марш / Boulat Okoudjava : Marche sentimentale / Bulat Okdzhava: Sentimental March


Сентиментальный марш

Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет,
когда трубу к губам приблизит и острый локоть отведет.
Надежда, я останусь цел: не для меня земля сырая,
а для меня — твои тревоги и добрый мир твоих забот.

Но если целый век пройдет и ты надеяться устанешь,
надежда, если надо мною смерть распахнет свои крыла,
ты прикажи, пускай тогда трубач израненный привстанет,
чтобы последняя граната меня прикончить не смогла.

Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,
какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной,
я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской,
и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.

1957 г.

Marche sentimentale

Espérance, je reviendrai lorsque le clairon sonnera le cessez-le-feu,
lorsqu'il portera la trompette à ses lèvres et reculera son coude aigu.
Espérance, je reviendrai sain et sauf : la terre humide ne sera pas pour moi,
pour moi seront tes inquiétudes et le doux univers de tes tendres soins.

Mais si un siècle tout entier venait à passer, si tu te lassais d'espérer,
Espérance, si la mort déployait ses ailes au-dessus de moi,
ordonne alors que le clairon, blessé, se redresse encore une fois,
afin que la dernière grenade ne puisse achever de me tuer.

Mais si, un jour pourtant, je ne parvenais pas à me sauver,
quelque nouvelle bataille que puisse ébranler le monde,
je tomberai malgré tout là-bas, là-bas, dans cette lointaine guerre civile,
et des commissaires aux casques couverts de poussière se pencheront en silence sur moi.


1957 г.


Sentimental March

Hope, I shall return when the bugler sounds the ceasefire,
when he raises the trumpet to his lips and draws back his sharp elbow.
Hope, I shall come back unharmed: the damp earth is not meant for me;
for me there will be your anxieties and the gentle world of your loving care.

But if a whole century should pass and you grow weary of hoping,
Hope, if death spreads its wings above me,
then command the wounded bugler to rise once more,
so that the last grenade may not succeed in finishing me off.

But if, one day, I can no longer escape my fate,
whatever new battle may shake the face of the earth,
I shall nevertheless fall there, there, in that distant Civil War,
and commissioners in dusty helmets will silently bend over me.

1957 г.