Poetess

Writer,
Actress,
Poems,
Recites poems

Born in 1937 

 

Died 2010

Bella AKHMADULINA

▪ ▪ ▪ ▪ ▪ ▪ ▪

Белла Ахатовна АХМАДУЛИНА

Bella AKHMADOULINA

Biography

Bella Akhmadulina was born on April 10, 1937, in Moscow, into a cultivated family of Tatar and Russian origins.

In 1954, she married the poet Yevgeny Yevtushenko, from whom she divorced in 1960 to marry the writer Yuri Nagibin.

In 1955, she published her first poems and entered the Maxim Gorky Literature Institute. In 1959, she wrote to the Central Committee of the CPSU, asking it to put an end to the persecution of Boris Pasternak, who had just received the Nobel Prize in Literature. She was expelled from the Institute for failing the exam in Marxism-Leninism, but was later reinstated and graduated in 1960.

In the 1960s, she became one of the emblematic figures of young Soviet poetry, alongside authors such as Yevgeny Yevtushenko and Andrei Voznesensky. She took part in widely attended public readings, where her distinctive delivery and charisma contributed to her success. However, her independent spirit and refusal to fully conform to ideological expectations led to tensions with the authorities.

In 1962, her poetry collection Struna (“The String”), published in the journal October, achieved great success. Two years later, the writer and filmmaker Vasily Shukshin offered her the role of a young journalist in the film There Lived Such a Lad.

In 1977, she was elected an honorary member of the American Academy of Arts and Letters. At the end of the 1970s, she publicly supported dissidents, notably Andrei Sakharov.

In 1989, she received the USSR State Prize for her poetry collection Sad (“Garden”), published in 1987.

During her final years, Bella Akhmadulina, who lived in Peredelkino with her husband, was seriously ill, almost blind, and wrote very little. The poet died at the age of 73 on November 29, 2010, in her dacha in Peredelkino. Her funeral took place on December 3 at the Central House of Writers in Moscow.

Her work is characterized by a demanding style that blends lyricism, irony, and cultural references. She placed central importance on language itself, shaping it with great precision, in a tradition inherited from classical Russian poetry.

In cinema, she worked as a screenwriter, recited some of her poems in several films, and allowed other poems to be set to music and sung in films.

Commentaries

- Ces poètes soviétiques déplaçaient les foules 2025, Fenêtre sur la Russie

- Поэты и кино [Poètes et cinéma] Вадим ДОЛГУШЕВ, 2025, litrossia.ru

- Знаменитые поэты, которые засветились в кино [Poètes célèbres étant intervenus dans des films] 2021, nashe.ru

- 8 знаменитых поэтов, засветившихся в кино Артем ЗАЯЦ, 2017, film.ru

- Поэтесса Белла Ахмадулина. Досье [Poétesse Bella Akhmadoulina. Dossier] Мария ВОЛУЙСКАЯ, 2017, aif.ru

Photos, videos, texts

Стихи про кино
Source

Мастерская / L’atelier / The Workshop

Русский	Français	English
Понаблюдаем за экраном, а холст пусть ждет своей поры, как будто мы в игру играем, и вот Вам правила игры. Поверьте мне, как я Вам верю, И следуйте за мной теперь. Есть тайна за запретной дверью, а мы откроем эту дверь, Войдем в простор чужих владений! Художник наш вот-вот заснет. Вы — зрители его видений, а я в них — Ваш экскурсовод. Заснул Художник. Холст не начат, меж тем идет куда-то он. Что это значит? Это значит, что наш Художник входит в сон. А нам, по волшебству кино, увидеть сон его дано.	Observons donc l’écran, et que la toile attende son heure, comme si nous jouions à un jeu — en voici les règles, sans détour. Croyez-moi, comme je vous crois, et suivez-moi à présent. Il est un mystère derrière une porte interdite, et nous allons l’ouvrir ensemble. Entrons dans l’espace d’un autre monde ! Notre artiste est sur le point de s’endormir. Vous êtes les spectateurs de ses visions, et moi, j’en suis votre guide. L’artiste s’endort. La toile est vierge, et pourtant il s’en va quelque part. Qu’est-ce que cela signifie ? Cela signifie que notre artiste entre en rêve. Et à nous, par la magie du cinéma, il est donné de voir son songe.	Let us watch the screen, while the canvas waits its time, as though we are playing a game — and here, for you, are its rules. Believe me, as I believe in you, and follow me now. There is a secret behind a forbidden door, and we shall open that door. Let us step into the vastness of чужих domains! Our artist is about to fall asleep. You are the viewers of his visions, and I within them — your guide. The artist has fallen asleep. The canvas untouched, yet he is going somewhere. What does it mean? It means that our artist enters a dream. And we, by the magic of cinema, are granted to behold his dream.

Чужое ремесло / Le métier des autres / Another’s Craft

Русский	Français	English
Чужое ремесло мной помыкает. На грех наводит, за собой маня. моя работа мне не помогает и мстительно сторонится меня. Я ей вовеки соблюдаю верность, пишу стихи у краешка стола, и все-таки меня снедает ревность, когда творят иные мастера. Поет высоким голосом кинто, и у меня в тбилисском том духане, в картинной галерее и в кино завистливо заходится дыханье. Когда возводит красную трубу печник на необжитом новом доме, я тоже вытираю об траву замаранные глиною ладони. О, сделать так, как сделал оператор — послушно перенять его пример и, пристально приникнув к аппаратам, прищуриться на выбранный предмет. О, эта жадность деревце сажать, из лейки лить на грядках неполитых и линии натурщиц отражать, размазывая краски на палитрах! Так власть чужой работы надо мной меня жестоко требует к ответу. Но не прошу я участи иной. Благодарю скупую радость эту.	Le métier des autres me domine, il me tente au péché, m’attire à lui. Mon propre travail ne me vient pas en aide et, avec rancune, s’écarte de moi. Je lui reste fidèle pour l’éternité, j’écris des vers au bord de la table, et pourtant la jalousie me ronge quand d’autres maîtres créent. Le kinto chante d’une voix aiguë, et moi, dans cette taverne de Tbilissi, à la galerie d’art comme au cinéma, je suffoque d’une envie brûlante. Quand le maçon élève une cheminée rouge sur une maison neuve, encore inhabitée, moi aussi j’essuie dans l’herbe mes mains salies d’argile. Oh, faire comme l’opérateur — suivre docilement son exemple, et, penché avec attention sur les appareils, plisser les yeux sur l’objet choisi. Oh, cette avidité de planter un arbre, de verser l’eau sur des plates-bandes desséchées, et de tracer les lignes des modèles en étalant les couleurs sur la palette ! Ainsi le pouvoir du travail d’autrui sur moi m’exige cruellement des comptes. Mais je ne demande pas d’autre destin. Je remercie cette joie avare	Another’s craft commands me, tempts me into sin, draws me along. My own work offers me no help and, resentfully, turns away from me. To it I keep eternal faith, I write verses at the edge of the table, and yet jealousy consumes me when other masters create. The kinto sings in a high voice, and I, in that Tbilisi tavern, in the gallery and in the cinema, feel my breath tighten with envy. When a mason raises a red chimney on a new, uninhabited house, I too wipe on the grass my hands soiled with clay. Oh, to do as the cameraman has done — to follow obediently his example, and, leaning closely over the apparatus, to squint at the chosen subject. Oh, this greed to plant a tree, to pour water over unwatered beds, and to trace the lines of models while smearing paints across the palette! Thus the power of others’ work over me demands a harsh reckoning. Yet I ask for no other fate. I thank this meager joy.