This film is director V. Vinogradov's declaration of love to his generation – the sixties – and to his time – the 1960s. That time was varied – joyful and sad, jubilant and mournful, but the main thing in it was youth and purity. And a sense of freedom – unusual, but so desired and necessary. It was a time of the rise of poetry and the Polytechnic, the time of "Zastava Ilyicha" and the Sovremennik Theater, the debate between physicists and lyricists, and Yuri Gagarin's flight. But it was also a time of "bulldozer exhibitions," shelved films, and closed performances. And the ruins of the old Sovremennik Theater, a symbol of stifled freedom. Hopes, dreams of happiness—all seemed to have ended then. But the brotherhood of the sixties remained, living on in those who replaced them.
10:25 Пожар в Архитектурном институте / Incendie à l’Institut d’architecture / Fire at the Institute of Architecture
Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ / Andreï VOZNESSENSKI / Andrey VOZNESSENSKY
Это стихотворение основано на реальных событиях / Le poème s'inspire de faits réels / The poem is based on real events
Пожар в Архитектурном институте
Пожар в Архитектурном!
По залам, чертежам,
амнистией по тюрьмам —
пожар, пожар! По сонному фасаду
бесстыже, озорно,
гориллой краснозадой
взвивается окно! А мы уже дипломники,
нам защищать пора.
Трещат в шкафу под пломбами
мои выговора! Ватман — как подраненный,
красный листопад.
Горят мои подрамники,
города горят.Бутылью керосиновой
взвилось пять лет и зим…
Кариночка Красильникова,
ой! горим! Прощай, архитектура!
Пылайте широко,
коровники в амурах,
райклубы в рококо! О юность, феникс, дурочка,
весь в пламени диплом!
Ты машешь красной юбочкой
и дразнишь язычком.Прощай, пора окраин!
Жизнь — смена пепелищ.
Мы все перегораем.
Живешь — горишь.А завтра, в палец чиркнувши,
вонзится злей пчелы
иголочка от циркуля
из горсточки золы……Все выгорело начисто.
Милиции полно.
Все — кончено!
Все — начато!
Айда в кино!
Incendie à l’Institut d’architecture
Incendie à l’Institut d’architecture !
À travers les salles, les plans —
comme une amnistie à travers les prisons —
incendie, incendie ! Sur la façade endormie,
effrontément, avec espièglerie,
comme un gorille au derrière rouge,
une fenêtre se cabre !
Et nous voilà déjà diplômants,
il est temps de soutenir.
Dans l’armoire, sous scellés,
mes blâmes crépitent !
Le papier à dessin — comme blessé,
une chute de feuilles rouges.
Mes châssis brûlent,
les villes brûlent.
Comme une bouteille de kérosène,
cinq ans et des hivers se sont embrasés…
Karinochka Krasilnikova,
oh ! nous brûlons !
Adieu, architecture !
Flambez largement,
étables en Amours,
clubs de village en rococo !
Ô jeunesse, phénix, petite folle,
mon diplôme tout en flammes !
Tu agites ta jupe rouge
et tires la langue.
Adieu, temps des banlieues !
La vie — succession de cendres.
Nous brûlons tous.
Vivre, c’est brûler.
Et demain, d’un coup d’ongle,
viendra se planter, pire qu’une abeille,
l’aiguille d’un compas
tirée d’une poignée de cendres…
…Tout a brûlé jusqu’au bout.
La police est partout.
Tout est fini !
Tout commence !
Allons au cinéma !
Fire at the Institute of Architecture
Fire at the Institute of Architecture!
Through halls, through drawings—
like an amnesty through prisons—
fire, fire! Across the sleepy façade
shamelessly, mischievously,
like a red-backed gorilla,
a window rears up!
And we are already graduates,
it’s time to defend our theses.
In the cupboard, under seals,
my reprimands crackle!
The drawing paper—like something wounded,
a red leaf-fall.
My frames are burning,
cities are burning.
Like a kerosene bottle
five years and winters flared up…
Karinochka Krasilnikova—
oh! we’re burning!
Farewell, architecture!
Blaze wide,
cowsheds in cupids,
village clubs in rococo!
O youth, phoenix, little fool,
my diploma all in flames!
You wave your red skirt
and tease with your little tongue.
Farewell, outskirts’ time!
Life is a смена of ashes.
We all burn out.
To live is to burn.
And tomorrow, striking a finger,
there will pierce, sharper than a bee,
the needle of a compass
from a handful of ashes…
…Everything has burned clean out.
The police are everywhere.
Everything is over!
Everything has begun!
Let’s go to the movies!
Оптимисты! / Optimistes / Optimists
Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ / Robert ROJDESTVENSKI / Robert ROZHDESTVENSKY
10.55
Оптимисты!
Вас я зову
волноваться,
недосыпать!
Раздувать
молодую зарю!
Поворачивать реки вспять!
От дождей не прятать лица.
Верить
в завтрашнюю строку.
Называть подлецом —
подлеца.
Хохотать
в глаза дураку!
Бросьте!
Мне самому
противны
жизнерадостные кретины!
Я —
пока мой час
не истек —
всеми силами,
всем нутром
ненавижу
щенячий восторг!
Проклинаю
дешевый гром!
Презираю
надсадный визг!
И считаю
личной
обидой
бледно-розовый
оптимизм,
показуху
высотных шпилей!
Сквозь взъерошенную листву
раскаленные трубы
трубят...
Оптимисты!
Вас я
зову!
Настоящих
зову
ребят!
Предъявить на планету
права!
Дать земле
молодую кровь,
разобраться —
почем слова
в самом яростном
из миров.
Мы —
дотошные.
Мы —
громадные.
Наш характер
упрям и ершист.
Не позволим
себя
обманывать
мы —
которые вышли
в жизнь!
Это нам,
крутым и бессонным,
миру
будущее дарить...
Мы еще прикурим
от солнца!
Если только будем
курить.
Les optimistes !
Optimistes !
C’est vous que j’appelle
à vous émouvoir,
à manquer de sommeil !
À attiser
l’aube encore jeune !
À faire refluer
les fleuves !
À ne pas cacher votre visage
à la pluie.
À croire
dans la ligne de demain.
À traiter de salaud —
le salaud.
À rire
au nez de l’imbécile !
Je devine déjà
les petites questions absurdes,
je vois
les pupilles qui s’agitent :
« Les optimistes ?
Lesquels
donc ?
Ces bavards
toujours pleins d’entrain ? »
Allons donc !
Moi-même
je ne supporte pas
les crétins débordant de joie !
Moi —
tant que mon heure
n’a pas sonné —
de toutes mes forces,
de toutes mes entrailles,
je hais
l’enthousiasme de chiot !
Je maudis
le tonnerre bon marché !
Je méprise
les cris éraillés !
Et je considère comme
une offense
personnelle
cet optimisme
rose pâle,
cette parade
de flèches et de tours !
À travers le feuillage
ébouriffé
les tuyaux brûlants
sonnent comme des trompettes...
Optimistes !
C’est vous
que j’appelle !
Les vrais
gars,
c’est vous
que j’appelle !
Revendiquer
vos droits
sur la planète !
Donner à la terre
un sang nouveau,
et comprendre
ce que valent les mots
dans le plus farouche
des mondes.
Nous sommes
méticuleux.
Nous sommes
immenses.
Notre caractère
est têtu et hérissé.
Nous ne permettrons pas
qu’on nous trompe —
nous
qui sommes entrés
dans la vie !
C’est à nous,
durs et sans sommeil,
de donner
l’avenir
au monde...
Nous allumerons encore
nos cigarettes
au soleil !
À condition, bien sûr,
de continuer
à fumer.
The Optimists
Optimists!
You are the ones
I call
to be restless,
to lose sleep!
To fan
the young dawn!
To turn
the rivers back!
Not to hide your face
from the rain.
To believe
in tomorrow’s line.
To call a scoundrel —
a scoundrel.
To laugh
straight in a fool’s face!
I can already foresee
the foolish little questions,
I see
the darting pupils:
“Optimists?
Which ones?
Those talkative
cheerful fellows?”
Come on!
I myself
cannot stand
those cheerful idiots!
As for me —
while my hour
has not yet run out —
with all my strength,
with all my being
I hate
puppyish enthusiasm!
I curse
cheap thunder!
I despise
that strained squealing!
And I take as
a personal insult
that pale-pink optimism,
that showy display
of soaring spires!
Through the ruffled leaves
the burning pipes
blare like trumpets...
Optimists!
It is you
I call!
The real
guys,
it is you
I call!
To claim
your rights
to the planet!
To give the earth
young blood,
to find out
what words are worth
in the fiercest
of worlds.
We are
meticulous.
We are
immense.
Our character
is stubborn and bristling.
We will not allow
ourselves
to be deceived —
we
who have stepped
into life!
It is for us,
tough and sleepless,
to give the world
its future...
