Synopsis

Une magnifique mise en scène, réalisée à la manière du cinéma muet. Le début du XXe siècle, la poésie de Blok, l'époque du premier décadentisme en Russie. Les auteurs du film ne semblent manifestement pas s'enthousiasmer pour les fantaisies syncrétiques et les habitudes bohèmes, mais l'esthétique même de ce « style Art nouveau sans complexe » leur est proche et compréhensible. « Au bord du lac » est une tentative exceptionnellement réussie de pénétrer l'essence même du phénomène, en écartant les clichés historiques et culturels. Le poète pauvre (peut-être Blok lui-même ?), sa dame fantôme et le troisième personnage, qui, par sa beauté et sa prestance, fait subtilement penser à Dantès, sont plongés par les auteurs non pas dans une fête de l’esthétisme, mais dans la réalité simple et éternelle de notre monde pécheur. Tourmentés par leurs passions, ils sont tantôt pitoyables, tantôt beaux à leur manière, mais combien insignifiants sont leurs élans, qui s’inscrivent entièrement dans le schéma du triangle amoureux classique. Et seule l'imagination du Poète, fût-elle stimulée par la cocaïne, est capable de transformer cette misère en hymne à l'éternel affrontement de deux hommes qui ont aimé la même femme.
En 2005, le compositeur classique Sergueï Alexandrovitch Oskolkov a composé et enregistré une magnifique musique pour accompagner les images muettes. Lors de toutes les premières du film, le compositeur a joué en direct, assis au piano dans la salle de cinéma. Et au printemps 2006, la version musicale du film est sortie en DVD.

Sélections dans les festivals ou événements :

- Poètes russes contemporains et cinéma russe ou soviétique, (kinoglaz.fr), 2026

Images, vidéos, textes

Стихотворение Александра Блока :

Надъ озерамъ

Съ вечернимъ озеромъ я разговоръ веду
Высокимъ ладомъ пѣсни. Въ тонкой чащѣ
Высокихъ сосенъ, съ выступовъ песчаныхъ,
Изъ-за могилъ и склеповъ, гдѣ огни
Лампадъ и сумракъ дымно-сизый —
Влюбленныя ему я пѣсни шлю.

Оно меня не видитъ — и не надо.
Какъ женщина усталая, оно
Раскинулось внизу и смотритъ въ небо,
Туманится, и даль поитъ туманомъ,
И отняло у неба весь закатъ.
Всѣ исполняютъ прихоти его:
Та лодка узкая, ласкающая гладь,
И тонкоствольный строй сосновой рощи,
И семафоръ на дальнемъ берегу,
Въ нёмъ отразившiй свой огонь зелёный
— Какъ разъ на самой розовой водѣ.
Къ нему ползёт трёхглазая змѣя
Своимъ единственнымъ стальнымъ путёмъ,
И, преждѣ свиста, озеро доноситъ
Ко мнѣ — её ползучiй, хриплый шумъ.
Я на уступѣ. Надо мной — могила
Изъ тёмнаго гранита. Подо мной —
Бѣлѣющая въ сумеркахъ дорожка.
И кто посмотритъ снизу на меня,
Тотъ испугается: такой я неподвижный,
Въ широкой шляпѣ, средь ночныхъ могилъ,
Скрестившiй руки, стройный и влюблённый въ мiръ.

Но нѣкому взглянуть. Внизу идутъ
Влюблённые другъ въ друга: нѣтъ имъ дѣла
До озера, которое внизу,
И до меня, который наверху.
Имъ нужны человѣческiе вздохи,
Мнѣ нужны вздохи сосенъ и воды.
А озеру — красавицѣ — ей нужно,
Чтобъ я, никѣмъ не видимый, запѣлъ
Высокiй гѵмнъ о томъ, какъ ясны зори,
Какъ стройны сосны, какъ вольна душа.

Прошли всѣ пары. Сумерки синѣй,
Бѣлѣй туманъ. И дѣвичьяго платья
Я вижу складки лёгкiя внизу.
Задумчиво прошла она дорожку
И одиноко сѣла на ступеньки
Могилы, не замѣтивши меня...
Я вижу лёгкiй профиль. Пусть не знаетъ,
Чтò знаю я, о чёмъ пришла мечтать
Тоскующая дѣвушка... Свѣтлѣютъ
Всѣ окна дальнихъ дачъ: тамъ — самовары,
И синiй дымъ сигаръ, и плоскiй смѣхъ...
Она пришла безъ спутниковъ сюда...
Навѣрное, навѣрное прогонитъ
Затянутаго въ китель офицера
Съ вихляющимся задомъ и ногами,
Завёрнутыми въ трубочки штановъ!
Она глядитъ какъ будто за туманы,
За озеро, за сосны, за холмы,
Куда-то такъ далёко, такъ далёко,
Куда и я не въ силахъ заглянуть...

О, нѣжная! О, тонкая! — И быстро
Ей мысленно прiискиваю имя:
Будь Аделиной! Будь Марiей! Теклой!
Да, Теклой!.. — И задумчиво глядитъ
Въ клубящiйся туманъ... Ахъ, какъ прогонитъ!..
А офицеръ ужъ близко: бѣлый китель,
Надъ нимъ усы и пуговица-носъ,
И плоскiй блинъ, приплюснутый фуражкой...
Онъ подошёлъ... онъ жмётъ ей руку!.. смотрятъ
Его глядѣлки въ ясные глаза!..
Я даже выдвинулся изъ-за склепа...
И вдругъ... протяжно чмокаетъ её,
Даётъ ей руку и ведётъ на дачу!

Я хохочу! Взбѣгаю вверхъ. Бросаю
Въ нихъ шишками, пескомъ, визжу, пляшу
Среди могил — незримый и высокiй...
Кричу: «Эй, Фёкла! Фёкла!» — И они
Испуганы, сконфужены, не знаютъ,
Откуда шишки, хохотъ и песокъ...
Онъ ускоряетъ шагъ, не забывая
Вихлять проворно задомъ, и она,
Прижавшись крѣпко къ кителю, почти
Бѣгомъ бѣжитъ за нимъ...

Эй, доброй ночи!
И, выбѣгая на крутой обрывъ,
Я отражаюсь въ озерѣ... Мы видимъ
Другъ друга: «Здравствуй!» — я кричу...
И голосомъ красавицы — лѣса
Прибрежные отвѣтствуютъ мнѣ: «Здравствуй!»
Кричу: «Прощай!» — они кричатъ: «Прощай!»
Лишь озеро молчитъ, влача туманы,
Но явственно на нёмъ отражены
И я, и всѣ союзники мои:
Ночь бѣлая, и Богъ, и твердь, и сосны...

И бѣлая задумчивая ночь
Несётъ меня домой. И вѣтеръ свищетъ
Въ горячее лицо. Вагонъ летитъ...
И въ комнатѣ моей бѣлѣетъ утро.
Оно на всёмъ: на книгахъ и столахъ,
И на постели, и на мягкомъ креслѣ:
И на письмѣ трагической актрисы:
«Я вся усталая. Я вся больная.
Цвѣты меня не радуютъ. Пишите...
Простите и сожгите этотъ бредъ...»

И томныя слова... И длинный почеркъ,
Усталый, какъ ея усталый шлейфъ...
И томностью пылающiя буквы,
Какъ яркiй камень въ чёрныхъ волосахъ.

Александръ Блокъ, 1907