Аннотация

«Борис Рыжий» – фильм о замечательном, молодом, трагически ушедшем из жизни поэте. Но Рыжий в этом фильме – не герой литературного процесса, а «парень с окраины», обычный человек. Этот фильм о хрупкости человеческой жизни, о времени, о России. И о том, что любовь все-таки сильнее смерти.

Комментарии

Борис Рыжий: знакомимся с «последним советским поэтом» через кино, спектакли, музыку [Boris Ryji à travers le cinéma, les spectacles et la musique], Власта БАРАНОВА, gorbilet.com, 2024

Отобран во фестивалях или мероприятиях :

- Современные русские поэты и русское или советское кино, (kinoglaz.fr), 2026

- Международный фестиваль документальных фильмов в Амстердаме, Амстердам (Нидерланды), 2012

- Национальная премия лавровая ветвь в области неигрового кино и телевидения, Москва (Россия), 2009

Кадры, фотографии, видео, тексты

**** Стихи / Poèmes / Poems ***

4' -> 5'40"
Погадай мне, цыганка, на медный грош...

Погадай мне, цыганка, на медный грош,
растолкуй, отчего умру.
Отвечает цыганка, мол, ты умрешь,
не живут такие в миру.

Станет сын чужим и чужой жена,
отвернутся друзья-враги.
Что убьет тебя, молодой? Вина.
Но вину свою береги.

Перед кем вина? Перед тем, что жив.
И смеется, глядит в глаза.
И звучит с базара блатной мотив,
проясняются небеса.


Dis-moi la bonne aventure, Tsigane, pour un sou de cuivre

Dis-moi la bonne aventure, Tsigane, pour un sou de cuivre,
explique-moi de quoi je mourrai.
La Tsigane répond : « Tu mourras,
des gens comme toi ne vivent pas en ce monde. »

Ton fils deviendra étranger, ta femme aussi,
amis comme ennemis se détourneront.
Qu’est-ce qui te tuera, toi, jeune ? Le vin.
Mais garde précieusement ta faute.

Coupable devant qui ? Devant ce qui vit.
Cela rit, te regarde dans les yeux.
Et du marché monte un air de voyou,
et le ciel s’éclaircit.


Tell my fortune, gypsy, for a copper coin

Tell my fortune, gypsy, for a copper coin,
explain to me what I will die of.
The gypsy answers: “You will die—
men like you don’t live in this world.”

Your son will become a stranger, your wife as well,
friends and enemies alike will turn away.
What will kill you, young man? Wine.
But guard your guilt.

Guilty before whom? Before that which lives.
It laughs, looks you in the eyes.
And from the marketplace a criminal tune resounds,
and the sky grows clear.

8' 12" -> 9'25
Борис Рыжий. Мне не хватает нежности в стихах...

Мне не хватает нежности в стихах,
а я хочу, чтоб получалась нежность —
как неизбежность или как небрежность,
и я тебя целую впопыхах,

о муза бестолковая моя!
Ты, отворачиваясь, прячешь слезы,
а я реву от этой жалкой прозы
лица не пряча, сердца не тая.

Пацанка, я к щеке твоей прилип —
как старики, как ангелы, как дети,
мы станем жить одни на целом свете.
Ты всхлипываешь, я рифмую «всхлип».


Boris Ryji. Il me manque de la tendresse dans mes vers

Il me manque de la tendresse dans mes vers,
et je voudrais que naisse la tendresse —
comme une fatalité ou comme une désinvolture,
et je t’embrasse à la hâte,

ô ma muse maladroite !
En te détournant, tu caches tes larmes,
et moi je sanglote devant cette prose misérable,
sans cacher mon visage, sans dissimuler mon cœur.

Gamine, je me colle à ta joue —
comme les vieillards, comme les anges, comme les enfants,
nous irons vivre seuls au monde entier.
Tu sanglotes, moi je rime « sanglot ».


I lack tenderness in my poems

I lack tenderness in my poems,
yet I want tenderness to emerge—
like inevitability or like carelessness,
and I kiss you in haste,

oh my foolish muse!
Turning away, you hide your tears,
while I sob over this pitiful prose,
hiding neither my face nor my heart.

Girl, I cling to your cheek—
like old men, like angels, like children,
we will go live alone in the whole world.
You sob, and I rhyme “sob.”


14' ->15'05

Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
.......
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.


Je suis né – j’ai encore du mal à y croire –
dans le dédale des cours d’usine
de ce pays bleu-gris qui se divise
depuis mille ans entre flics et voleurs.

.......
Plus de ciel, de chaleur, d’humanité.
Plus de chagrin noir, poète.

Le tramway a tourné dans la rue Titov,
Éparpillant des lilas dans le ciel.
Et les nuages – et moi avec toi à nouveau –
Vont au-dessus de nos têtes, bonne journée !


I was born – I still can’t believe it –
in a maze of factory courtyards
in that pigeon-grey land, which for
a thousand years has been divided between cops and crooks.

.......
More sky, warmth, humanity.
More black sorrow, poet.

The tram turned onto Titov Street,
Scattering lilacs across the sky.
And the clouds – and I am with you again –
Fly overhead, good day!


20'40->21'<

Свернул трамвай на улицу Титова,
Разбрызгивая по небу сирень.
И облака – и я с тобою снова –
Летят над головою, добрый день!


Le tramway a tourné dans la rue Titov,
Dispersant des fleurs de lilas dans le ciel.
Et les nuages – et moi, avec toi à nouveau –
Vont au-dessus de nos têtes, bonne journée !


The tram turned onto Titova Street,
Scattering lilacs across the sky.
And the clouds – and I’m with you again –
Fly overhead; good day!


22'15->23'45
В том доме жили урки -
завод их принимал...
Я пыльные окурки
с друзьями собирал.

Так ласково дружили -
и из последних сил
меня изрядно били
и я умело бил.

---
-----

Нам было по двенадцать
и по тринадцать лет.
Клялись не расставаться
и не бояться бед.

...Но стороною беды
не многих обошли.
Убитого соседа
по лестнице несли.

Я всматривался в лица,
на лицах был испуг.
...А что не я убийца -
случайность, милый друг.


Dans cette maison vivaient des voyous —
l’usine les accueillait…
Je ramassais des mégots poussiéreux
avec mes amis.

Nous étions liés avec une étrange tendresse —
et de toutes nos forces,
ils me battaient durement,
et moi, je frappais habilement.
Nous avions douze ans
ou treize tout au plus.
Nous jurions de ne jamais nous séparer
et de ne craindre aucun malheur.

…Mais les malheurs
n’ont pas contourné beaucoup d’entre nous.
Un voisin assassiné,
on le descendait dans l’escalier.

Je scrutais les visages —
ils étaient pleins d’effroi.
…Et que je ne sois pas le meurtrier —
c’est un hasard, mon cher ami.


In that house lived thugs —
the factory took them in…
I gathered dusty cigarette butts
with my friends.

We were bound with a strange tenderness —
and with all their strength
they beat me hard,
and I struck back skillfully.

We were twelve,
or thirteen years old.
We swore never to part
and not to fear trouble.

…But trouble
spared very few of us.
A murdered neighbor
was carried down the stairwell.

I stared into their faces —
there was fear in them.
…And that I was not the killer —
just chance, my dear friend.

--

25'25->26'30
Борис Рыжий. Ордена и аксельбанты...

Ордена и аксельбанты
в красном бархате лежат,
и бухие музыканты
в трубы мятые трубят.

В трубы мятые трубили,
отставного хоронили
адмирала на заре,
все рыдали во дворе.

Des décorations et des aiguillettes
reposent sur du velours rouge,
et des musiciens ivres
soufflent dans des cuivres cabossés.

Dans ces cuivres cabossés ils jouaient,
on enterrait un amiral
à l’aube —
et toute la cour pleurait.


Orders and aiguillettes
lie on red velvet,
and drunken musicians
blow into dented brass.

Into dented brass they played
as they buried a retired admiral
at dawn —
and everyone in the yard wept.

27' 20- 27'50
ПАМЯТИ БОРИСА РЫЖЕГО

...Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.

------

…Dépotoir de la mémoire : pêle-mêle, pêle-mêle.
Comme l’a dit celui qui est déjà mort :
le monstrueux, c’est le beau
qui ne tient pas dans l’âme.
Trop de choses n’y tiennent pas.


…A dump of memory: fragments, fragments.
As the one who is already dead once said:
the grotesque is the beautiful
that cannot fit inside the soul.
Too much does not fit.


32'50->35'25

Приобретут всеевропейский лоск
слова трансазиатского поэта,
я позабуду сказочный Свердловск
и школьный двор в районе Вторчермета.

Но где бы мне ни выпало остыть,
в Париже знойном, в Лондоне промозглом,
мой жалкий прах советую зарыть
на безымянном кладбище свердловском.

Не в плане не лишенной красоты,
но вычурной и артистичной позы,
а потому, что там мои кенты,
их профили на мраморе и розы.

На купоросных голубых снегах,
закончившие ШРМ на тройки,
они запнулись с медью в черепах,
как первые солдаты перестройки.

Пусть Вторчермет гудит своей трубой,
Пластполимер пускай свистит протяжно.
А женщина, что не была со мной,
альбом откроет и закурит важно.

Она откроет голубой альбом,
где лица наши будущим согреты,
где живы мы, в альбоме голубом,
земная шваль: бандиты и поэты.


Les mots du poète transasiatique
prendront un éclat paneuropéen.
J’oublierai Sverdlovsk, ville de conte,
et la cour d’école du quartier Vtortchermet.

Mais où que le destin me fasse refroidir,
dans la chaleur de Paris, dans l’humidité de Londres,
qu’on ensevelisse mes pauvres cendres
dans quelque cimetière anonyme de Sverdlovsk.

Non par goût d’une pose
belle peut-être, mais affectée, théâtrale,
mais parce que là-bas sont mes gars,
leurs profils gravés dans le marbre, parmi les roses.

Sur la neige bleue, mordue de vitriol,
eux qui finirent l’école du soir tant bien que mal,
ils ont chuté, le cuivre dans la tête,
comme les premiers soldats de la perestroïka.

Que Vtorchermet tonne de ses cheminées,
que Plastpolimer siffle à n’en plus finir.
Et la femme qui ne fut pas avec moi
ouvrira un album et allumera lentement une cigarette.

Elle ouvrira l’album bleu
où nos visages sont encore chauffés par l’avenir,
où nous sommes vivants , dans cet album bleu,
misérable engeance terrestre : bandits et poètes.


My words will take on a pan-European sheen,
the words of a trans-Asian poet;
I will forget fairytale Sverdlovsk
and the schoolyard in the Vtorchermet district.

But wherever it may fall to me to grow cold—
in sultry Paris, in damp and sullen London—
I ask that my wretched ashes be buried
in an unmarked cemetery in Sverdlovsk.

Not as some gesture
of affected, artistic pose,
but because my mates are there—
their profiles carved in marble, and roses.

On vitriol-blue snow,
having barely passed their night schools,
they stumbled with lead in their skulls,
like the first soldiers of perestroika.

Let Vtorchermet roar with its трубы,
let Plastpolymer whistle long and shrill.
And the woman who was never with me
will open an album and light a cigarette with poise.

She will open the blue album
where our faces are warmed by the future,

where we are still alive, in that blue album—
earthly rabble: bandits and poets.
Poèmes avec traduction en anglais / Poems with English translations